Дордополо В.И. Рассказы: НЕ УБИЙ. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА. ВТОРАЯ ВЕЧНОСТЬ. Стихотворения.

НЕ УБИЙ!

 

 

                                                                                           Христос Воскрес, — забудь обиды!

     Шла Гражданская война. Разъезд казачьего полка из трех казаков под начальством вахмистра Михальниченко медленно двигался по направлению к позициям большевиков.

     — У них, господин вахмистр, позиции-то наверное там, за бугром, — сказал один из казаков, — думается они там тоже Пасху празднуют: сегодня же Первый день Пасхи, а среди них — чай — тоже есть православные…

     — Где там! Они — нехристи. Наверное, и не знают об этом…

     — Зна-ают!… Все, ведь, русские люди, — запамятовать не могут! Знают и коммунисты, да помалкивают, а иногда и просто против совести, в угоду «идейным».

     — Возможно. Дальше ехали молча. Каждый думал, что в такой Великий День убивать вообще грех, не говоря уже о том, что убийство, какое бы оно ни было — непростительный, великий грех.

      Поднялись на бугор. Перед ними расстилалась до самого горизонта красивая донская степь. Стояла хорошая погода, светило весеннее солнце, оживляя пробудившуюся природу.

     Вдруг, вдалеке показался один верховой с винтовкой за плечами. Но кто он? Формы тогда почти никто не носил и только на близком расстоянии, да и то с трудом, можно было отличить сражавшихся «чужих» от «своих», «белых» от «красных». Разъезд направился к нему.

     — Никак это – красный, господин вахмистр, — сказал тот же казак.

     — Тем лучше: получим «языка». Чур, в него не стрелять, — возьмем живьем.

     Всадники сближались. Легкой рысцей кони бежали весело, как будто были уверены, что в такой Великий день не может быть, не мыслимо быть кровопролитию, а тем более убийству! Одинокий верховой тоже направился навстречу разъезду, но за ним показались ещё несколько верховых. Михальниченко насчитал их с добрый десяток. Расстояние между встречными быстро уменьшалось и казаки уже заметили на шапке одинокого всадника темно-красную ленточку.

     — Красный! – сказал Михальниченко, — за мной, пока «товарищи» ещё далеко!..  и все трое пришпорили коней. В ответ на атаку группа красных тоже понеслась галопом на выручку своего «одинокого в поле воина», а последний остановился, снял со спины винтовку и щелкнул затвором.

     — Эх, безбожник! В такой день руку на своего же поднял! Ну, так я-ж тебя!.. вскрикнул  говорливый казак и вихрем понесся к неприятелю, который уже стал целиться  в атакующего. Но их всё ещё разделяло приличное расстояние и «красный» выжидал, когда казак прискачет на дистанцию для верного выстрела. Низко пригнувшись к  луке, казак выхватил из ножен шашку и мчался во весь дух коня.

     — Не руби!!! – гаркнул ему во след вахмистр, а сам подумал: Погиб!.. С такой дистанции, тот уложит моего казака наверняка, и сам понесся вперед, взяв свою винтовку на изготовку. Раздался выстрел. Пуля взвизгнула совсем близко, пробила ухо коня и папаху героя, и шлепнулась где-то далеко в степи. «Красный» убедился, что промахнулся и громко выругался, вновь щелкнув затвором для второго выстрела. Атакующий был уже в двадцати пяти метрах от него. Быстро вскинув винтовку, он нажал курок в тот момент, когда промаха уже не могло быть: стрелял в упор. Но выстрела не было: произошла осечка.

     Меньше чем через секунду сверкнуло на солнце лезвие казачьей шашки и ловкий удар  по цевью винтовки перебил ее надвое, а пригнувшийся от удара «красный» вылетел из седла.

     Вахмистр со своим вторым казаком промчались мимо, атакуя ту группу, которая ещё была в отдалении, но она как-то смещалась, потом остановилась и что-то кричала. Теперь к вахмистру присоединился и третий казак, сбивший «безбожника». С обеих сторон загремели выстрелы. Группа лениво повернула обратно и со все ускоряющейся рысью стала удаляться и вскоре скрылась за бугром.

     Казаки вернулись ко все ещё лежавшему на земле «красному», который сильно расшибся при падении.

     — Ну, вояка, вставай! – скомандовал его победитель. Он сам соскочил с лошади и помог тому подняться, — Ты православный? – спросил он его.

     — Православный.

     — Знаешь, что сегодня Пасха, али нет?

     — Знаю…

     — Что же ты, дьявол, на убийство шел?! Ты же знаешь, что в такой день убивать нельзя?.. Может ты – коммунист?..

     — Не-е-е…  Мобилизованный.

     — Ну, Христос Воскресе, — забудем обиды! Прости, что я тебя малость того… ушиб.

     И все четверо похристосовались, расцеловались, как русские миролюбивые люди.

 

***

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА

 

     Это не сказка, а быль. Назвал я этот рассказ так потому, что и теперь многие не верят, что в действительности происходило в России много лет назад. Мне самому иногда кажется сном или дикой фантазией братоубийст­венная война 1917-1920 года, не за улучшение быта, не против, врагов, вторгшихся в нашу страну, а за весьма, сомнительную идею коммунизма, никем и никак не про­веренную, никогда и нигде не существовавшую. Ленин и его приспешники отрицали веру в Бога, а сами, как фанатики, верили фантастическим идеям Маркса до та­кой степени, что уже готовы были «хлопнуть дверью», чтобы содрогнулся весь мир!

      Если, великая Римская империя погибла, от своего величия, а вождь национализма — Гитлер погиб от рус­ского национализма, которого он слепо не учел, то коммунизм уйдет в историю с копьем  Мао-дзе-дуна в затыл­ке. Уже с легкой руки Сталина началось повальное избиение всех творцов советской власти. Из 470 членов  Политбюро в 1917 году только 8 человек умерли своей смертью, — а остальные были убиты по приказанию «от­ца народов». Чудом уцелевшие и пережившие мирового палача никогда не играли политической роли и ничего в марксизме не смыслили, о благе народа никогда не думали. Им все равно, за кого и для чего воевать, лишь бы воевать и грабить, все равно, как атаманы шайки раз­бойников на большой дороге.

     Нарочно такой страшной сказки не выдумаешь и не напишешь. Взять, хотя бы, город Ростов на Дону: до странности интересна его история! В 1917 году, под Рождество Христово он был захвачен большевиками, под Пасху 1918 года власть перешла в руки немецкой армии.  На Рождество, этого же года в город вступили войска генерала Краснова, а под Пасху 1919 года коммунисты были в 40 километрах от города, в котором была страшная паника и уже были эвакуированы многие учреждения. Под Рождество, в этом же 1919 году в Ростов вошли комму­нисты, а под Пасху 1920 года они, очертя голову, бежали прочь, так как Ростов был занят на три дня всего лишь одной ротой добровольцев. Словом, как только наступал великий праздник, так в городе менялась власть. Странно и трудно объяснимо!

     В особенности запомнилось Рождество 1919 года. Белая армия отступала на Кавказ. Спешная эвакуация началась чуть ли не под самое Рождество, так как еще за Курском шли бои в середине октября и в быстрое про­движение большевиков мало кто верил. Но факты оказались на лицо и лавина беженцев ринулась через Дон на юг. За неделю до 25 декабря по старому стилю, мне встре­тился на Большой Садовой улице мой одноклассник по гимназии Всеволод Лосев. Увидя его, я так и ахнул. Он был без правой руки… Из шестого класса он ушел в Во­енное училище, окончил его и был прапорщиком на За­падном фронте. С тех пор мы не виделись, и вдруг такая встреча.

     В пятом и шестом классе мы сидели рядом на од­ной парте. Он прекрасно рисовал карикатуры, которые несколько раз помещались в местной газете. Улыбка его была чарующей. Она даже слыла у нас как улыбка анге­ла. И вот!… Рука художника ампутирована и от нежной улыбки осталось только страдальческое выражение. И так не он один, а тысячи, десятки и сотни тысяч искалечен­ных и разрушенных жизней во имя… нуля!

     Кошмарное время!

     — Завтра наш полк переходит Дон, — сказал он, а, я пробуду тут все Рождество: эвакуирую склады. Думаю, что вернусь скоро. Жену и сына оставляю здесь, так как зимой в такое время, в походе им не сдобровать.

     Мы расстались с надеждой на встречу.

     Все уходившие верили в эту скорую встречу и никто не говорил «прощайте», а только одно «до свиданья». Были почему-то твердо убеждены, что встретятся. Обя­зательно встретятся! Но где и когда, даже не предпола­гали, так как само собой разумелось, что встреча должна быть только тут, у себя дома. Да иначе и не могло быть: ведь всегда писали и всюду говорили, что отступ­ление временное, неудачи исправимы, советская власть непрочная, да и не могла быть прочной, ибо всюду были восстания крестьян и недовольство даже среди рабочих.

     Если Корнилов уходил в Ледяной поход только с горсточкой добровольцев и после этого Белые армии дошли даже до Орла, то теперь, когда союзнички нам по­могают, или, вернее, обещали помочь, пришлют оружие, танки (даже танки!), то какой может быть разговор об окончательной победе большевиков!?

     Иногда казалось, что все потеряно, нормальная жизнь, кончена и грядущее прозябание ниспослано свыше за какие-то наши смертные грехи. — Конечно, за грехи! —  говорили старики и старушки. — Царя-то убили!.. Они убили, а мы-то, что смотрели?.. Неужели из стасемидесяти миллионов не нашелся никто, чтобы спасти Царскую Семью?.. Не нашлось!..

     Но вернемся к Рождеству 1919 года.

     Пакуя свой мешок с бельем, собираясь уйти на Кав­каз, я тоже утешал неутешные слезы матери почти теми же словами о скором возврате к новой лучшей жизни. По правде говоря, я сам верил своим же словам, хотя произносил их с очень большим сомнением. Таков уж был всеобщий психоз. И даже не вполне психоз, а логическое следствие и вера в силу своего народа, тогда еще сво­бодного и неискушенного в политическом коварном об­мане. Но время показало другое… Ужасное время! Оно, как и капризная судьба, одним приносит надежду на счастье и иногда — счастье, приносит веру в светлое будущее, часто удерживает от самоубийства и облегчает телесные и душевные муки. Но другим оно приносит горе: старость, болезни и безысходную грусть. Время уносит с собой целый ряд неосуществленных грез, дает горький опыт жизни, увы! — доподлинно показывающий пустоту жизни и наше бессилие.

     В ночь под 25-ое декабря я и племянник полковни­ка Николая Ивановича Требухина сидели в столовой за столом и ждали обещанных лошадей. Полковник ушел накануне и хотел заехать за мной вечером, но не заехал. Племянника же он не ждал, т. к. тот не предполагал при­езжать в Ростов. Город был уже без власти. По главной улице быстрым шагом проходили последние отряды арьергарда, а в остальных улицах и переулках, в темноте хозяйничали грабители, перестреливаясь друг с другом, или с передовыми разведчиками большевиков. Медлить было нельзя. На что-то надо было решаться: или идти пешком в далекий и неизвестный путь, или оставаться дома. Где-то уже, совсем близко раздалось два выстрела.

     — Это, наверное, грабители ломятся в чью либо квар­тиру, — сказал племянник полковника. — Надо пойти посмотреть, и если так, то спугнуть налетчиков.

     Он вынул свой здоровенный Наган и мы вышли на улицу. Там никого не было видно и ничего не слышно. Постояв с минуту, мы вернулись в комнату. Он взвалил на плечи свой рюкзак и пожал мне руку.

     — Больше ждать нельзя: кажется, в город уже всту­пили большевики… Пойду пешком до моста, а там, воз­можно, кто-нибудь меня подберет на подводу… Ну, до ско­рого! Будьте здоровы!

     Он ушел, а я полубольной остался.

     Воистину, это были жуткие Святки. После его ухода, я с мамой сидели за столом молча и, если говорили ко­роткими фразами, то шепотом, как будто могли нас под­слушать. Опять очень близко раздались несколько вы­стрелов, кто-то, где-то, что-то кричал и снова все смолк­ло. Через полчаса или немного больше, по улице кто-то проскакал на коне, а через пять минут в окно к нам постучали. Кто бы там ни был, дверь надо было открыть, иначе взломали бы двери и нас искалечили.

     — Кто тут? — спросил я, прежде чем повернуть ключ. Незнакомец назвал мое имя и спросил, здесь ли я. На мой утвердительный ответ, он сказал: — Скорее вы­ходите. За вами прислали лошадь.

     Я открыл дверь. Это был казак в папахе, полушуб­ке и в башлыке. Кавалерийская винтовка висела у него на спине. — Простите, — продолжал он. — Красные уже в городе; на улице коня оставлять опасно; разрешите ввести его в прихожую.

     — Пришлось снять седло с двумя тюками, чтобы ло­шадь могла протиснуться в дверь.

     — Насилу нашел вас: темно очень, — говорил он, выпивая стакан горячего чая, отказавшись от рюмки вод­ки, но предложенную на дорогу флягу с ромом, все же взял. Ехать вдвоем на навьюченной лошади в такую по­ру я, конечно, не мог: было бы безумием решиться на это, несмотря на все его уговоры.

     — Нет, голубчик! Поезжайте один, а мне что Бог даст. Большое спасибо за службу.

     Он стал выносить седло и мешки.

     — У меня тоже, — сказал он, — в станице осталась жена и мать, а сына Бог прибрал. Большой уже был: трех лет. Оно и к лучшему: никто не знает, что теперь будет. По всей вероятности, в России и жить станет не­льзя: у зверей какой же разум?.. Никакого. По началу я думал, что у власти сам народ будет, а оказывается, что народу не только власти не дали, а хуже рабов счи­тать стали: «Кто не с нами — тот против нас» выкинули лозунг. Значит, если ты не большевик, то тебе жизни нет. А ежели я совсем другого мнения, как взрослый человек и имею свою собственную голову, свои собственные по­нятия и ни в какую политику не хочу лезть, то тогда что? Мне башку долой?.. Не-ет!.. Дорогой мой, я тоже такой же русский, как и все и стою я за Великую Русь, еди­ную и неделимую, уже по одному тому, что в единении вся наша сила, а спайкой у нас испокон веков была на­ша православная вера. Да!

     Чем больше он говорил, тем больше горячился и за­держивался. Мне неловко было его торопить, а он про­должал:

     — Правда, жизнь надо было бы немного перестро­ить реформы сделать, чтобы в стране безработных ни­когда не было, чтобы всем пенсии были, восьмичасовой рабочий день,  конечно, и так далее. Что же  касается марксизма какого-то или еще чего, то на кой лях он нам нужен? Хоть во имя собаки, но дай нам волю. Не всем зараз, что никогда нельзя дать,  а каждому в от­дельности, кому что надо. Крестьянину, к примеру, свою землю, рабочему — его завод на паях, как своего рода кооперацию, больному — бесплатное лечение с лекарст­вами, молодому — бесплатное учение.

     Я набрался храбрости и напомнил ему об отъезде:

     — Не поздно ли вам будет ехать?

     — За меня не беспокойтесь: я сквозь огонь и воду уже не один раз прошел, и теперь пройду. Только я хочу оказать, что и в правительство каждый должен доступ иметь пройти без всяких там партий, а самолично. А все политические партии грязной метлой выгнать, чтобы ни­какого навоза у нас в стране не было. Да!

     Он помолчал несколько секунд, а потом подал мне руку: — Ну, бывайте здоровы!

     — Да хранит вас Бог! — сказал ему я. — Может быть еще увидимся. Будете в Ростове, заходите.

     — Нет, дорогой, не увидимся: уйдем мы за Черное море и долго жить там будем. Это песня длинная: уж если в Орле на голове не удержались, то на хвосте за Доном тем более не удержимся.

     Он осадил коня из прихожей, так как повернуть ло­шадь там было невозможно, вышел на улицу, молча мне козырнул и быстро помчался в ночную темень. Я вер­нулся в комнату и всю ночь просидел с матерью за сто­лом. Где-то долго выла собака, потом поднялся ветер и скрипел ставней на чердаке. Изредка, то близко, то по­дальше трещали, винтовочные выстрелы. Эта ночь под Рож­дество была по-настоящему страшная.

     На другой день около полудня к нам пришла сосед­ка и принесла новости: большевики уже в городе, Доб­ровольческая армия ушла за Дон, на главной улице мно­го народа, а невдалеке от нашего дома лежит убитый, наверное, кто-либо из белых. Накрыт он рваным одеялом, а крови нет.

     У меня мелькнула страшная мысль: это казак!

     Несмотря на просьбы мамы, я натянул на себя ста­рое пальтишко и вышел на улицу. Подойдя к убитому, приподнял одеяло и оцепенел: Предо мной лежал Лосев. На его лице застыла та кроткая улыбка, что сияла и в гимназии… Как он мог очутиться здесь?

     Перекрестив его, я вернулся домой. На душе стало еще горше, еще страшнее.

     Из окна уже видны были всадники с красными лен­тами через папахи и с винтовками в руках. Это были первые отряды 6-ой кавдивизии Тимошенко.

 

***

ВТОРАЯ ВЕЧНОСТЬ

 

     Какая это была чудесная ночь! Если бы я был писателем-натуралистом, то безусловно описал бы ее в каком-нибудь вдохновенном романе. Мы были очарованы ею. Почти над головой ярко светила полная луна, было тихо, тепло и торжественно… Вдали чернел небольшой лес, казавшийся ночью каким-то таинственным, полным жизни, затаившей­ся в нем. Влево блестела река, извиваясь среди хол­мистой местности. Верилось, что там, на берегу этой реки, возле леса, сейчас сидят русалки и поют песни. Они расчесывают свои длинные волосы и ждут неосторожного рыболова.

     Вправо далеко виднелись тысячи крохотных светлых точек. Это светились уличные фонари го­рода. В этом небольшом городе, где мы работали, говорят были найдены шахтерами, в недалеком прошлом, очень странные предметы, никак не по­хожие на ископаемые древности: рельефные от­печатки на камнях каких-то сложных аппаратов, платиновые нити, расположенные в правильном геометрическом порядке, кусочки урания, вкраплен­ные в странного вида коробки из тугоплавкого стекла, состав которого так и не удалось устано­вить. Всё это навело ученых на мысль, что на зем­ле когда-то существовала высококультурная жизнь человека, но погибшая в страшной катастрофе. Такие предположения давно уже были высказаны в научных трудах, но ничем не были подтверждены до тех пор, пока не нашли эту удивительную находку.

     Еще дальше за городом, по небу двигались два маленьких, едва заметных, огонька, белый и красный, — это летел громадный пассажирский аэроплан. На нем с полсотни состоятельных людей спешили куда-то, чтобы попасть на утро к наме­ченной цели.

     У меня на мгновение мелькнула мысль, что в наше время, при далеко несовершенных техниче­ских конструкциях самолетов, жизнь летящих каж­дую секунду может внезапно оборваться при ка­кой-либо неисправности мотора. Думали ли они об этом? Наверное нет, а были все поглощены ско­рой встречей с близкими или друзьями и уже ви­дели себя благополучно выходящими из самолета на месте прибытия…

     Вдруг, откуда-то издалека донеслась песня. При таком чистом воздухе и ночной тишине легкое дви­жение ветерка может принести звуки за несколь­ко тысяч футов, то есть, я с женой, мой друг тоже с женой и «дядя Ваня», прервали свои разговоры и прислушались. Песня лилась, как в старые времена в деревнях, широко по простору и всё сразу ожи­вало. Мне вспомнилась такая же песня во время гражданской войны в России. В 1919 году я слы­шал, как пели добровольцы, отдыхавшие вокруг костра:

                                 «За Россию и свободу,

                                   Если в бой зовут,

                                   То Корниловцы и в воду,

                                   И в огонь пойдут!

                                   Вперед на бой!

                                   Вперед на бой!

                                   На бой, кровавый бо-о-ой'»

     Какой-то звонкий тенор долго тянул последнее «бо-о-ой!», разносившееся по всей шири Донской степи. Я поделился этими воспоминаниями со сво­ими собеседниками, на что «Дядя Ваня» ответил, задумчиво глядя на далекие огоньки города:

     — Да, тяжелые были времена. Очень тяжелые и сумбурные. И всё же, кое-что хорошее, незабыва­емое, я вынес как раз осенью 1919 года… Кстати, вы знали доктора Клочкова?

     Мы молча отрицательно покачали головами. Тогда дядя Ваня продолжал:

     — Это тот самый Клочков,  который дважды был расстрелян в СССР, но умер в 1960 году в воз­расте 89 лет. Здесь он жил, кажется, на 2-ой улице невдалеке 3-го авеню, в каком-то помещении для магазина, задрапированном пыльными портьерами. Очевидно, ему трудно было найти на первом этаже дешевую комнату, а в полуразвалившемся магазине он  чувствовал себя свободно, так как помещение было действительно просторное.

     Жаль, что вы его не знали: был удивительный человек: в 1895 году он закончил медицинский фа­культет и вскоре уехал в Индию. В 1904 году он работал врачом в полевом лазарете, во время рус­ско-японской войны, на фронте. После войны он опять уехал в Индию, но не надолго, а поселился в Москве, кажется, в 1910 году, а в 1914 году он опять был на фронте, но уже доктором медицины, защитив диссертацию в том же 1914 году, как раз перед войной.

     После развала фронта, он возвращается в Мо­скву, где живет впроголодь, так как уже летом 1918 года там даже рабочим выдавали по 50 граммов хлеба в день, да и то с перебоями, а хлеб-то тот был со жмыхами и еще с чем-то. Голод вынуждает его бежать из Москвы на Юг. Во время такого по­бега его поймали и он был расстрелян красногвар­дейцами-партизанами, орудовавшими тогда в так называемой «нейтральной зоне», находившейся ме­жду РСФСР и оккупированными немцами землями юга России.

     Ниже я передам, как он сам рассказывал нам об этом у себя, в своем номере гостиницы, в городе Ростове на Дону. Здесь он прочитал три лекции о значении внушения и самовнушения, о лечении словом и гипнозом, и на лекциях демонстрировал образцы такого влияния. На первой же лекции он предложил интересующимся пройти бесплатно очень краткий курс изучения «психиатрии» у него, на что с радостью откликнулось много желающих, в числе которых был и я. Всего он провел 6 уроков, при­мерно по 3 часа каждый. Надо ли говорить, что эти уроки мной не забыты и до сегодняшнего дня!..

     Уже с утра у входа в отель, где он жил, соби­рались «чающие движения воды», главным обра­зом, старушки, но были и люди среднего возраста. Это были действительно больные, которых он пред­варительно выслушивал и осматривал, как врач, а потом, отобрав таким образом человек 15-20, по очереди приглашал к себе в номер и на них демон­стрировал нам свое внушение. Помню, одной из первых была прилично одетая женщина, лет 40-45. У нее много лет была мигрень, причем эта болезнь повторялась почти ежедневно, то в сильной, то в слабой степени. В тот день она мучила ее особенно, очевидно, от волнений и сомнений в излечении.

     Вот яркий пример нервного расстройства: бо­лезнь тройничного нерва, — говорил нам Клочков. — Если не было травматического поражения, пов­реждения, что, конечно, чрезвычайно трудно ис­править, то это самая легкая болезнь для излече­ния внушением. Больная, смотрите на меня очень сосредоточенно, — сказал он ей и взял правой ру­кой за оба виска, закрыв ей таким образом глаза. Потом левой рукой дотронулся до темени.

     — Доктор, вы сильно мне давите голову, — по­жаловалась больная.

     — Когда еще она у вас сильно болела? — спро­сил он, не ослабляя давления, что было видно по ее лицу.

     — Позавчера.

     — А вчера?

     — Немного… Мне больно, доктор… — уже умо­ляла она.

     — А сегодня с утра болела?

     — Да,  — не столько  ответила она,  сколько простонала.

     Он снял с ее головы руки и взял за плечи. Не больше полминуты он смотрел ей прямо в глаза и сказал твердым, решительным голосом:

     — У вас больше никогда не будет болеть го­лова: ваш тройничный нерв вылечен… Он был толь­ко сдвинут в сторону и я его выправил. Можете идти.

     И он даже как будто подтолкнул ее к выходу.

     — А… сколько я вам должна, доктор? — не­решительно спросила она.

     — Я никогда и ни с кого не брал за лечение: это милость Бога и я, как врач, честью обязан из­ливать ее на страждущих,  нуждающихся во мне. Давали, что могли или  что находили возможным  дать, а с вас и этого не могу взять, так как на вас я показал способ полного излечения мигрени. Миг­рень не болезнь, говоря строго, а каприз изнежен­ных натур. Идите с Богом…

     Когда она ушла, он нам сказал:

     — Никакого выправления  нерва я  не сделал, сказал это только потому, что она мне верит без­гранично и никогда у нее не будет болеть голова; силой веры, рожденной моим авторитетом, я вну­шил ей мысль «исцеления» в кавычках. И, поверьте, она никогда не будет чувствовать боли.

     Он не ошибся: примерно, два года спустя, ко­гда уже была в Ростове советская власть, мне встре­тилась на улице эта женщина. Она меня не узнала, но я ее узнал, извинился и напомнил о лечении мигрени у Клочкова. Она сразу оживилась и с ра­достной улыбкой воскликнула:

     — Ах, помню, помню!  Вы тоже были там?.. Да, да, он меня вылечил! С тех пор у меня никогда не болела голова, ей-Богу! — она побожилась, как будто я мог ей не поверить или же у меня было такое выражение лица, что она могла заподозрить меня в недоверии.

     Результат лечения внушением сказывался чуть ли не мгновенно.

В конце последней лекции к Клочкову подошел какой-то крестьянин и сказал:

     — Простите, но можете ли вы вылечить мою руку?

     В его глазах блестело в одно и то же время и отчаяние, и ненависть, и неверие.

     —  А что с вашей рукой? — спросил Клочков, отрываясь от послелекционных разговоров со слу­шателями тут же в зале.

     — Второй год бездействует. Никак не могу ра­ботать… Стала как плеть. Жизнь не мила!

     — Сколько вам лет?

     — Тридцать осьмой.

     — А ну, дайте сюда вашу плеть.

     В группе, стоявшей вокруг, раздался смех. Улыб­нулся и сам Клочков. — А ну-ка, подержите ее так! — Он вытянул ее прямо перед собой. Рука осталась вытянутой и не опускалась. В зале вдруг наступила абсолютная тишина. Клочков присталь­но смотрел в глаза изумленного крестьянина, потом приказал. Вот именно, приказал, а не сказал:

     — Подними руку вверх!

     Крестьянин послушно поднял свою больную руку, так же пристально глядя в глаза доктора.

     — Положи ее себе на голову!  — продолжал Клочков. Рука легла на голову.

     — А теперь иди домой и начинай работать. Больной руки нет, у тебя обе руки здоровы и силь­ны! — Он хлопнул бывшего больного по плечу и повернулся к тому, кому не ответил еще на вопрос.

     Крестьянин медленно шел, то сгибая, то разги­бая, то поднимая высоко вверх свою руку, всего лишь пять минут назад висевшую, действительно, как плеть.                                                     

     Перечислить все случаи излечения внушением без усыпления нет возможности. За неполных три недели своего пребывания в Ростове, Клочков их сделал не менее сотни, а то и больше. Такие бо­лезни, как повышенное кровяное давление, сердеч­ные перебои, все виды истерии, психические недо­могания и пр. вылечивались им в течение одной — двух минут. Расскажу еще один случай, от кото­рого даже присутствовавшие при этом врачи в недоумении разводили руками.

     На второй лекции, говоря о массовой психозе, он иллюстрировал это следующим опытом: попро­сил всех смотреть на молочные абажуры электри­ческого освещения зала. Зал был освещен трид­цатью, большого размера, круглыми колпаками, внутри которых горели сильные лампы, но всё же на них можно было смотреть без утомления глаз.

     — Старайтесь не моргать… Смотрите, как буд­то стараясь что-то рассмотреть… Вы  видите, что белый  цвет начинает чуть-чуть  зеленеть…  Всмат­ривайтесь  внимательно.   Вы замечаете, что цвет становится всё зеленее и зеленее?  Теперь все уже видят ясно выраженный светло-зеленый  цвет всех ламп. Не правда ли?

     Очень многие ответили утвердительно. Я сам, бывший там в это время, ясно видел, как менялся цвет молочных абажуров из чисто белого в светло-зеленоватый.

     Клочков продолжал: — Теперь зеленый цвет начинает светлеть, блекнуть… Как ни старайтесь увидеть еще зелень, ее уже нет. Свет опять белый.

     Вдруг раздался истерический крик:

     — Нет!  Он еще зеленый! — и кто-то упал на пол и забился в конвульсиях. Клочков моментально подбежал к упавшей женщине, лет тридцати, схва­тил за обе руки и очень громко крикнул:

     — Перестаньте кричать! Лежите смирно!  Как вас зовут?

     Упавшая сразу перестала дергаться, тихо ле­жала на полу и еле слышно ответила:

     — Вера… Ивановна… Бучина.

     — Тогда вставайте, я дам вам покой. Хотите воды?

     Она отрицательно покачала головой. Он уса­дил ее на ближайший стул и через две-три минуты попросил кого-либо из публики проводить ее домой. Она ушла, в сопровождении двух офицеров. После ее ухода лекция продолжалась. Случившийся при­падок он объяснил прирожденной болезнью эпи­лепсией, что подтвердили и бывшие здесь врачи, но Клочков добавил, что никогда нельзя впавшего в эпилептический припадок сразу привести в нор­мальное состояние. Здесь же это было возможно потому, что она, видя «чудеса» внушения и зная голос лектора, сразу повиновалась ему в подсозна­нии, что еще раз является доказательством нашей второй жизни — подсознательной.

     Каждый человек двойственен: один тот, кото­рый знаком нам, которого знают в семье, на рабо­те, в обществе. Другой тот, которого не знает никто, кроме его самого: это его личное «я», никому неизвестное. Поэтому мы никогда не можем с уве­ренностью сказать, как будет вести себя человек, если дать ему свободу действий и полную ненака­зуемость. Примером этому может быть тот русский солдат, который, добровольно, рискуя своей жи­знью, выносил с поля битвы тело офицера, после февральской революции и стрелял своему коман­диру в спину.

     — Впрочем, когда меня  поймали красногвар­дейцы, — рассказывал нам Клочков на своих уро­ках в гостинице, — меня там же, в степи, присудили «военно-полевым судом» к расстрелу. Приговор, бы­ло приказано, привести в исполнение немедленно. Для этого вызвали двух солдат «карательного» от­ряда и возложили на них эту обязанность.

     — Приказ  Реввоенсовета  энской  дивизии  — прочитал им политрук и добавил: — Вывести по­дальше за бугор и расстрелять. Шагом марш! — И повели меня, раба Божия,  эти  два молодца,  как видно, из числа дезертиров Западного фронта. Ру­ки мои были предварительно связаны сзади на спи­не так, что веревки впились, как пиявки. Шел нуд­ный осенний дождь и мы шлепали по вязкой грязи, едва  передвигая ноги. Пройдя  околицу и чей-то большой заброшенный фруктовый сад, мы вышли в открытую холмистую местность. Невдалеке вид­нелся лес, как казалось, очень густой  и длинный, краем скрывавшийся где-то в дали.

     — Покурить бы, — сказал я конвоирам.

     Они продолжали идти молча, никак не реагируя на мои слова, как будто я ничего не сказал.

     —  Покурить хочется… Дайте покурить,  това­рищи, — повторил я, задерживая шаг.

     Шедший справа тоже задержал шаг и посмот­рел на меня, но ничего не ответил.  Шедший слева достал из кармана пакетик махорки.

     — Покурить можно… Почему не покурить. — сказал он, но, продолжая идти с винтовкой напере­вес, не мог свернуть «козью ножку». Так мы брели молча, медленным шагом, до тех пор, пока дере­вушка, где был штаб «дивизии»,  не скрылась за бугром. Мы понимали: остановиться и дать мне «цыгарку», что могли увидеть из деревни, посчиталось бы контрреволюцией и могло плохо кончиться для моих конвоиров, поэтому мы, в молчаливом согла­сии, шли под укрытие. Но и под укрытием остано­вились не сразу, а  прошли еще дальше, когда левый конвоир — крестьянин лет под сорок, как старший конвоя, отдал приказ остановиться. Мы остановились на опушке леса и он стал крутить цыгарку.

     — Ты сам откуда? — спросил он меня,  хотя хорошо знал устав  военной службы, что  никому не разрешалось говорить с арестованными, тем более с осужденными на смерть. В  нем  всё-таки говорила русская натура, а так как была уже свобо­да и всем всё дозволялось, и мы были вне контро­ля наших действий, то он, так сказать, имел полное право  поинтересоваться  мной. Я ответил. В  это время он пытался всунуть мне в рот цыгарку, но сразу  сообразил, что ее надо будет вынимать и опять всовывать по несколько раз, сказал другому конвоиру — молодому парню: — Эй, развяжь-ка ему руки, пущай покурит… Чай, тоже человек.

     Тот, не медля, развязал мне руки, которые бы­ли в сине-багровых полосах от веревок. Я взял цыгарку и стал курить, не затягиваясь, так как ни­когда в жизни не курил. Прикинуться курящим входило в мои планы спасения.

     — Конечно, я — человек. А вот жизнь-то наша — копейка. — говорю я.

     — Брат на брата идет с топором. А за что? Что не поделили, или почему не поладили?  Бог весть!.. На войне убивают, когда, например, немцы к нам в Россию врываются, это понятно, а вот если, скажем, Иван в Бога не верит, а Степан верит, то разве за это убивать можно?.. За это даже на ку­лаках драться большой грех! Пусть живет каждый так, как сам верит, никому от этого вреда нет. Че­ловек на человека не похож:  кому нравится поп, кому — попадья, а кому попова дочка. Ведь верно?

     — Это   верно,  — ответил  крестьянин,  глядя куда-то вдаль. Он вытер ладонью свое мокрое от дождя лицо и кивнул головой, показывая, что надо нам идти дальше. И мы опять зашлепали по грязи по  направлению к лесу.

     — За что же тебя осудили? — продолжал ин­тересоваться  он.

     — За что? — переспросил я. — Да за то, что я в Бога верю и от голодухи на Дон шел, а меня   за шпиона сочли. А какой я шпион, когда я — док­тор, всю жизнь  людей лечил, да с бедных денег не брал?

     — Дохтур, говоришь?.. — Он взглянул на меня с уважением. — А может шпион?

     — Шпионы всегда работают там,  где могут что-то узнать, а что я могу узнать о красных, уходя от них домой? Ничего. Да и судили-то меня не русские, а иностранцы, которым  Россия  поперек горла стала. Им надо убивать всех русских: се­годня меня, а завтра убьют тебя, тоже ни за что; только потому, что ты русский! Отнимут у тебя вот эту винтовку и из нее же тебя прихлопнут.

     Молодой парень вопросительно посмотрел на меня исподлобья и покрутил головой, мол, — Ну и ну!

     Он не проронил ни одного слова за всю дорогу и трудно было догадаться, что было у него на уме и кто был он в действительности.

     — Ну, будя, — сказал крестьянин, — ты стой здесь, а я сам всё сделаю.

     И, обращаясь ко мне, добавил: — Иди прямо вон туда! — и штыком указал на лес. Я пошел, а он подождал немного и тоже пошел за мной на расстоянии 10 шагов, продолжая держать винтов­ку наперевес. Так мы шли молча до тех пор, пока не вошли внутрь леса.

     — Погоди! — крикнул он мне. — Уходи отселева прямиком  этим лесом по этой стежке. И  чтобы тебя никогда здесь не было!.. Слышишь?

     Я, молча, кивнул головой и хотел было идти, но он остановил меня: — Погоди еще! Если ты дохтур, то скажи, отчего часто мутит меня, словно с похмелья.  Голова кружится,  вот-вот упаду?

     — А что болит?

     — Ничего не болит. Только дурно становится. Он медленно подходил ко мне, не опуская вин­товки. — Иногда в кишках схватывает.

     — А по утрам сосет в подложечке? — спраши­ваю его.

     — Сосет, а аппетит пропал. Оттого и слюна идет с тошнотой.

     — Глисты у  тебя, дорогой. Пойди  к своему доктору и пусть он тебе их выгонит.

     Он стоял молча, как ошеломленный чем-то страшным. Мне показалось, что его так не испугал бы рак желудка, чем безобидный глист.

     — Черви, говоришь, у меня?.. Беда-то какая!.. Откуда?.. От роду такого у нас никогда в семье не было, а тут… — Он вставил крепкое словцо и мах­нул мне рукой: — Иди, уж!

     Я покорно, деловым шагом, пошел в глубину леса, а он стоял и смотрел мне вслед. Минуты че­рез две за моей спиной раздался выстрел, потом другой. Я обернулся Крестьянин спокойно стоял всё на том же месте и стрелял в землю. После тре­тьего выстрела он пошел обратно в деревню.

     — Со вторым моим расстрелом дело обстояло значительно проще, — продолжал рассказывать нам Клочков. — С полевым лазаретом и ранеными сол­датами я застрял в Ялте. Конечно, арест и приговор «тройки»:  высшая мера социальной защиты. В за­стенках Че-Ка — впоследствии ГПУ — нельзя было уже говорить с конвоирами, а расстрелы совершали специальные палачи, от которых никто не мог да­же минуты ждать промедления. Осудили, как всех «недоброжелателей», заочно. В три часа ночи выз­вали из камеры и какой-то чекист, с револьвером в руке, повел меня во двор, где уже были другие арестованные, а у ворот стоял грузовик. Кругом группы осужденных стояли солдаты с винтовками без штыков. Медлить было нельзя: из толпы вы­бираться не было никакой возможности и, когда мы были посредине двора, я развернулся и ударил своего конвоира. Глаза наши встретились. Две се­кунды было вполне достаточно, чтобы он подпал под мое влияние.

     — Стреляй в кончик уха! — тихо, но внятно сказал я ему и бросился бежать к грузовику. Он послушно выстрелил и вот вам легкие следы его ловкого выстрела. (Он нам показал свое, слегка изуродованное ухо). Я, конечно, упал, но так, чтобы кровь из простреленного уха текла по щеке и шее. Мысль моя работала, как никогда. Все нервы и во­ля были напряжены до предела. Я боялся, что он еще раз в меня выстрелит, но сила моей воли по­бедила. Потом меня как убитого, бросили в маши­ну, куда посадили и всех осужденных, и повезли далеко за город. Там их перестреляли как куропа­ток. Меня сочли за убитого, так как крови я не жалел и выпустил ее больше литра.

     — Вам, может быть, покажется всё это стран­ным, но если бы вы вникли в строение человеческо­го тела, то процесс его развития, а тем более все его функции, по крайней мере, в сотни тысяч раз сложнее и чудеснее, чем мое театральное притвор­ство убитым, тем более ночью и в группе несчаст­ных жертв, да еще у полупьяных палачей. Надо только верить в силу своего духа и тогда любое чудо возможно. Человеческая душа точно так же совершенна, как его физическое и умственное раз­витие, по сравнению с любым животным. Собаки, например, чрезвычайно умные животные, но они ни говорить не могут, ни додуматься до чего-либо разумного. Обезьяны же, говорят, еще глупее собак, хотя от них и произошел человек. Форму­ла: «Я хочу — ты должен», не простая фраза, а це­лая наука, о которой мы только-что начинаем ве­сти серьезные исследования. И, если вдуматься да поразмыслить, то каждый скажет, что вся наша жизнь есть чудо.

     Кончилось же всё это избиение тем, что палачи сейчас же уехали обратно, а я еще до рассвета ушел, как принято, в неизвестном направлении. Из разговоров убийц я понял, что рано утром они вер­нутся с рабочими закапывать тела убитых и пото­му я торопился. Кстати, прихватил и одного ране­ного, тихо стонавшего. Отнес его в укромный уго­лок, несколько сот метров от места убийств, сделал ему перевязку и сказал, чтобы лежал тут весь день, а ночью постарался бы уйти куда-нибудь или уе­хать к себе домой, если не потеряет силы. Что с ним потом было — не знаю. Думаю, что он спасся и жив доныне.

     Я же за целый день прошагал не менее пятиде­сяти верст и к вечеру был в каком-то хуторе, где меня накормили и приютили на ночь. Ту ночь я спал больше 10 часов. Засыпал под песни местных девчат и мальчишек, певших пародию на извест­ную народную мелодию:

                                «Восемь партий, один я,

                                Куда ветер —  туда я.

                                Вот политика моя!

                                     Правые, левые,

                                     Красные, белые…

                                     Разобраться в них нельзя.»

     Итак, господа, сегодня наше последнее свида­ние: через два дня я уезжаю. Пожелаю вам всем всего, всего хорошего; Помните же то, что я вам говорил. Главное: никогда не отказывайте никому в просьбах. Если вас будут просить что-либо для себя — сделайте. Если же будут просить вас о ком-либо другом, то здесь вы можете думать и поступать, как вам подскажет ваша совесть, но всё то, что вас будут просить, касающееся прямо и не­посредственно для просителя, — делайте, не заду­мываясь, но, конечно, только добро! Помните, что сказано в Евангелии: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отворачивайся». И, на­конец, братья мои, что только то истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте,!» (Послание Павла к Филиппийцам, 4 гл 8 ст).

     Мы расстались с доктором Клочковым так, как будто умирал родной отец. Признаться, я тоже плакал… Не знаю, почему.

     — Очень просто и понятно: потому, что минут­ная человеческая жизнь — только мимолетная встре­ча наших душ, — сказал я.

     — Да, да! — оживился дядя Ваня. — Он так и говорил: Душа человека живет всегда, так как это — частица Творца. Она никогда, не рождалась и никогда не исчезнет. Ее физическая жизнь на зем­ле только миг, разделяющий всё бесконечное прош­лое от ее бесконечного будущего, и это будущее — наша  вторая вечность.  Первая вечность была до нашего рождения, а вторая грядет и настанет по­сле смерти каждого из нас.

     — Вы верите этому?

     — Верю!

***

РАЗВЕРСТКА

Считай по складу новому

Мы песню завели, —

Ой, гой ты, власть Советская,

Ой ладо, лель-люли!

 

В деревню нашу бедную,

Где всех — то двадцать хат,

Из города губернского

Приехал делегат.

 

Приехал рыжей тройкою,

Рессорный тарантас,

И на заборе Власыча

Такой прибил приказ:

 

— «… Излишки все, до зернышка,

Снести казне в амбар, —

За ними-де уж выехал

Товарищ комиссар.

 

Излишков же имеется:

У Клима семь возов,

У Прохора — одиннадцать,

У Павла — сто пудов,

 

У Тихона не молотых

На поле десять тонн,

У Федора — четырнадцать,

У Сидора — вагон…»

 

И зашумела улица

Деревни в двадцать хат, —

Кто с граблями, кто с вилами

Сбежался стар и млад.

 

Из города губернского

Убит был делегат,

А комиссар приехавший

Едва ушел назад!

 

Три дня шумела улица,

Потом пришли войска

И пушка гулко ухнула

У ближняго леска. ..

 

Деревню  нашу  бедную

Снесли с лица земли …

 

Ой, гой ты, власть Советская,

Ой ладо, лель-люли!

 ***

 РАБОЧИЙ   ВАСИЛИЙ

 

     Мне встретился как то рабочий Василий.

Работал у нас он, когда еще жили

Мы сносно. Давно.

     Я б мимо прошел да узнал меня малый:

«— Барчук!… Это — вы?… Чай совсем захудалый,

Узнать мудрено…»

 

     Когда мы разстались — «конец» начинался, —

Был призван в войска он, но фронт не дождался

Его повидать.

     Потом революции взрыв неуместный,

Разруха, а с нею Ульянов известный

И красная рать.

 

     —  «Здорово! Откуда? … Какими судьбами!? …»

И в миг разговор завязался меж нами

О прожитых днях.

     Он мне разсказал, как он мыслил и верил,

Как Юг весь пешком да с винтовкой измерил,

В каких был боях …

 

     —  «Я думал, что строю великое дело,

И шел за республику честно и смело,

Себя не жалел!

     Да вышло не то, что народу хотелось, —

Политика больно, проклятая, в’елась,

Совет одолел …

 

     Я помню разверстку, проклятья и стоны, —

Как хлебом последним грузились вагоны,

Как жался мужик,

     Как он, не осилив потом голодовку,

Брал вновь схороненную в поле винтовку,

И пули, и штык,

 

     И шел прямо в банду!… Из наших вам каждый

Разскажет, как так же глумились однажды

В Святой Четверток:

     Пришли коммунисты, сзывают на сходку —

Зачитывать будет какую — то сводку

Какой — то парток.

 

     А кто не придет — знай: спасайся заране!

И вот собрались в сельсовете крестьяне,

Сидят и молчат.

     Доклада прошло  уж пожалуй немало,

Вдруг «Бум — м — м ! .. . » И всей сходки как век не бывало:

Ударил набат.

     С тех пор с колокольни не слышно трезвона:

Сначала запрет, а потом из района

Бумага пришла. ..

     Снесли нашу церковь, иконы спалили

Да всем еще ссылкой с тюрьмой пригрозили ..,

Да, были дела! . . .

 

     Иль вдруг придерутся, признают, что — «белый»,

Поди, докажи, как остался ты целый, —

В тылу воевал?

     В охранке работал? Разстреливал  красных? …

И после трехмесячных следствий напрасных

Сошлют за Урал.

 

     Иль просто за слово, что в сердце обронишь,

Как вора этапом погонят в Воронеж,

Хотя и не крал, —

     Измучат в конец, искалечат без дела …

И суд не заступится … Вплоть до разетрела

Невинных карал!

 

     Теперь, вишь, опять убежал из села я:

Уж больно — то жизнь мужика там плохая …

Еще б разсказал,

     Но надо в дорогу … Увольте!… Как другу …»

И странно — поспешно тряхнув мою руку,

Ушел на вокзал.

 

     Бедняга, и здесь он под страхом разстрела:

Что в русской душе у него накипело,

Болтнул сгоряча,

     Да вспомнил «свободу» !… Взглянул вокруг косо

И верно подозрив возможность доноса,

Бежал палача.

      ***

 ВСТРЕЧА   С   МАТЕРЬЮ

 

— «Вот ты и вернулся. А я … умираю…

Мои ты встревожил последние дни!

Ах, если б ты знал, как душей я страдаю, —

Ведь нет никого уж из нашей родни!

 

Отец, как тебе я писала в начале,

Был зверски расстрелян на наших глазах,

А братьев твоих в Приамурье сослали

И там они оба погибли в лесах.

 

Я редко писала тебе за границу:

Меня притесняли, грозили тюрьмой,

Но ты был живым и свободным как птицы!

Ты жил далеко, но душей был со мной.

 

Теперь ты вернулся и я потеряла

Последнюю каплю надежды своей:

Тебя не минует, как всех нас, опала.

Ты будешь всегда здесь в руках палачей …

 

Живи ж осторожно…  Другого сказать я

Тебе, мой родной, ничего не берусь.

Но помни всю жизнь, что отец твой и братья

Погибли в борьбе за Великую Русь!»

 ***

    ПРАВДА-ЛИ ?…

 

—   «Правда-ли, папочка, в старой России,

Что Се — се — се — ром зовется сейчас,

Были как будто бы войны большие,

Юг воевал, Украина, Кавказ? …

 

Мама мне тоже недавно сказала:

«Даже Сибирь воевала с Москвой!» …

Что-то тяжелое на сердце пало, —

Сыну в ответ он качнул головой.

 

Мальчик забрался к отцу на колени

И заглянул ему с лаской в глаза;

В них после долгих, тяжелых мучений

Ярко блестела немая слеза.

 

—  «Что же молчишь ты?…  Я право не знаю:

Было-ли, нет-ли, что мне говорят!

Я уже вырос и все понимаю.

Ты разскажи все как было подряд.

 

Правда-ли, были большие сраженья,

К нам приезжали со всех заграниц,

Были победы, потом … пораженья,

И наконец миллионы гробниц?

 

Люди в тех битвах без устали падали,

Словно снежинки сейчас за окном, —

Может быть все это было лишь сном?..,

Правда-ли все это, папочка?.., Правда-ли?..,»

 

ИСТОЧНИК